Трещины

Люди, которые стояли слишком близко

Легенда — это история с ровными краями. У легенды про Триаду края ровные до неприличия: три женщины, свой борт, полгорода слушает их станцию, за головы дают столько, что можно купить квартал. Всё сходится, всё красиво, ни одной лишней детали.

Лишние детали есть. Просто лежат они не в легенде, а в чужих бумагах.

Врач ведёт карту, иначе его лишат лицензии. Патрульный пишет рапорт, иначе ему не закроют смену. Страховщик считает убыток. Фанат ведёт таблицу. Каждый видел свой кусок и объяснил его первым объяснением, какое подвернулось под руку.

Ни один из них не знал остальных. Мы прочитаем всё сразу — это нечестно по отношению к ним. Держите это в голове, когда будете смеяться над тем, как они ошибались.

1. Врач, который не спрашивает

В подвале под лавкой с благовониями на Урмленд-стрит стоит кресло старше половины улицы. Хозяин кресла работает в Найт-Сити тридцать лет и держит два правила: он не звонит и он не спрашивает. Второе он нарушил один раз — не в разговоре, а в тексте, который не собирался никому показывать.

Папка без названия. Заметка для себя, не для карты.

Третья за полгода. Опять без фамилии, опять «плачу вперёд», опять капюшон в помещении.

Смотрел показатели после установки. Тепловой режим по нейросвязке — на верхней границе, отвод вдвое против нормы, порог отторжения не фиксируется вообще. По всем таблицам, какие у меня есть, человек с такой нагрузкой должен быть либо в психозе, либо в земле. Ни того, ни другого. Спит по три часа, ест конфеты из автомата, шутит.

Спросил, кто ставил первое железо. Ответила: «Не помню, я была маленькая». Улыбнулась и спросила, сколько я беру за молчание. Я сказал, что молчание у меня бесплатное. Дальше не спрашивал.
Тридцать лет не спрашиваю.

Но если однажды они придут втроём и сядут в ряд, я скажу им то, что думаю: я не понимаю, почему вы до сих пор люди. И не хочу узнать, когда это кончится.

«Третья за полгода» — не третья сестра: он до сих пор уверен, что видел одну из них.

Объяснение у него было, и хорошее: дорогая генетика, корпоративное детство, ранняя установка в приличной клинике. У богатых детей нервная система выходит крепче, потому что её с трёх лет ведёт врач, а не улица.

Он ошибается в одном слове. Не «крепче». Подготовлена. Разницу между этими двумя словами в Найт-Сити не слышит никто.

2. Подсобка на оптовом складе

Оптовый поставщик расходников держит склад в Кабуки и камеру в курилке — не ради безопасности, а потому что у него дважды выносили ящики. Запись от 9 февраля 2077-го ушла в чужие руки случайно, вместе с партией дисков: сорок минут скуки и две минуты, ради которых её сохранили.

Разговаривают двое риперов. Он — ночной приём в Хейвуде, без вывески. Она — точка в Арройо, уличная, с очередью.

Расшифровка. Камера склада, курилка. 09.02.2077, 04:10–04:12.

ОН. …да не в деньгах дело. У меня клиентка есть, я ей полтора года говорю: поставь второй контур охлаждения. Ей не дорого, она за сеанс платит как за неделю. Не хочет.

ОНА. Боится?

ОН. Она сандевистан гоняет в таких режимах, что у меня стенд ругается. Показываю ей кривую: вот здесь у любого нормального человека давно бы пошёл откат. Она смотрит и говорит: «Значит, я ненормальный человек». И всё, разговор кончен.

ОНА. И сколько на ней стоит?

ОН. В том и дело. Мало. Меньше, чем на тебе. Меньше, чем на мне. Работа такая, что ей положено быть на две трети из железа, а она ходит почти чистая и ещё торгуется, когда я предлагаю мелочь.
Спросил её раз: ты что, экономишь? Отвечает: «Я считаю».

ОНА. Чего считает?

ОН. Не сказала.

ОНА. У меня своя такая. Раз в год, здоровая, рыжая, в плечах с дверь; лечить нечем, всё армейское и не моего профиля. Приходит и просит проверить уплотнения. И один раз спрашивает, тихо: «А ты можешь сказать, сколько я спала?» Говорю — откуда я знаю. Она: «У меня выпало. Часов шесть». Я говорю: пить надо меньше. Засмеялась. А дома я подумала: она не пила, у неё в крови ничего не было, я смотрела.

ОН. Слушай. А твоя на кушетке вслух не считает?

ОНА. Чего?

ОН. Да ничего. Ерунда. Моя считает. Пойдём, а то простынет.

Две минуты, два рипера, две пациентки, ни одной фамилии. Он уверен, что клиентка экономит. Она объяснения не нашла и перестала искать. И на самом дне — вопрос, который он задал и сам же свернул, потому что вслух тот звучит глупо.

Считают ли они.

Каждый видел это по разу и списал на нервы. Вместе это уже не нервы — но вместе эти двое больше не курили: он работает ночами, она днём, и на складе они пересеклись один раз за год.

3. Синие

Тяжёлый борт без единого знака в этом городе — не редкость. Редкость — тяжёлый борт без знаков, который садится с полицейской сиреной и к которому у диспетчерской вышки каждый раз находится законная заявка.

NCPD, участок Арройо. Рапорт по вызову 14-Б. Офицер Д. Марсо. 21.05.2077.

В 23:14 поступило сообщение от жильцов дома 4 по Дрейк-лейн о посадке летательного аппарата на крышу парковки. По прибытии аппарат отсутствовал. Свидетели (четверо) описывают тяжёлую машину десантного класса, тёмную, без опознавательных знаков, без проблесковых огней, один посадочный прожектор.

Все четверо показывают, что на заходе аппарат подавал звуковой сигнал. Трое определяют сигнал как полицейский, четвёртый — как «такой же, с каким приезжают за психами». Проблесковых огней при этом не видел никто.

Двое видели, как из машины выходили трое. Показания расходятся: первый говорит, что сначала опустилась рампа; второй настаивает, цитирую дословно: «Рыжая прыгнула с борта, когда он ещё висел. Метра полтора. Она даже не присела. Стояла и смотрела вверх, пока остальные выходили как люди».

Запрос по бортовому номеру направлен в диспетчерскую службу. Ответ приложен.
Заключение: состава нет, пролёт согласован.

Приложение к рапорту. Ответ диспетчерской службы (сектор «Глен-ночь»).

На запрос от 22.05.2077. Заявка на указанное время подтверждена. Перевозчик — частный санитарно-эвакуационный, позывной «Кобальт-девять», коридор З-4, эшелон 300; посадка в жилом секторе согласована по медицинскому приоритету. Наименование перевозчика выдаётся по отдельному запросу установленной формы.

Смену сдал: О. Балдт.

Всё законно. Именно это и не даёт покоя тому, кто читает такие бумаги по службе.

Служебная записка. MaxTac, звено 2. Командиру группы. 26.05.2077.

За период 04–05.2077 звено дважды выходило на сближение с неопознанным тяжёлым бортом (санитарный приоритет, позывной «Кобальт-девять»). Оба раза от вышки получено подтверждение действующей заявки, оба раза сближение прекращено.

Обращаю внимание на следующее. Санитарный борт летает ночью, садится в жилых секторах и уходит в среднем через четыре минуты восемнадцать секунд. Я запросил в трёх больницах списки поступивших за эти даты: ни одного поступления с воздуха по этим адресам нет.

То есть машина прилетает, кого-то забирает и никуда его не отвозит.

И третье, которое я ставлю отдельно, потому что по нему у меня есть люди, а не отметки времени.
По шести адресам жильцы независимо друг от друга показывают, что борт заходит с нашим сигналом. Проблесковых огней не видел никто ни разу. Перевозчику этого класса звуковой сигнал полицейского образца не положен ни по какой заявке. Прошу истребовать у перевозчика перечень установленного сигнального оборудования.

Сверка бортового номера запрашивалась мной трижды и все три раза удовлетворена после того, как борт покидал зону. Умысла не утверждаю: смена ночная, очередь общая.

Отдельно — по второму выходу 19.05. Прекращение сближения объявлено в 01:14:06. Подтверждение заявки получено от вышки в 01:14:47. Разница сорок одна секунда, и она не в ту сторону: основание появилось после решения. В рапорте указано основание, которого в момент команды ещё не было.
Прошу считать это опиской в журнале, поскольку иного объяснения у меня нет.

Мнение. Это не банда. Банда не покупает коридор — банда летает без коридора и получает наше сопровождение. Коридор покупают те, у кого есть чем платить и что прятать. Прошу разрешения завести отдельное производство.

Резолюция: отказать. Оснований нет. Наблюдение вести в рабочем порядке.

Папку он всё равно завёл — на своё имя, в своём шкафу. К сентябрю в ней четырнадцать листов, и самый интересный — не рапорт, а лист в клетку: столбик дат, четыре минуты восемнадцать секунд и одна строчка внизу, подчёркнутая дважды:

«Первая выходит до рампы. Каждый раз. Зачем?»

В сентябре он подал тот же рапорт заново и выше. Форма требует, чтобы под ним расписались все, кто выходил на контакты, — не в знак согласия, а просто в знак того, что человек бумагу видел.

Лист ознакомления к рапорту (повторно). Звено 2. Сентябрь 2077.

Штурмовик — ознакомлен, 04.09.
«Богомол» — ознакомлен, 04.09.
Снайпер — ознакомлен, 04.09.
Нетраннер — ознакомлен, 05.09.
Тяжёлый —

(строка пустая; на полях карандашом: «спрашивал дважды. не напоминать».)

Четверо расписались за сутки. Пятая пустая до сих пор, и это не отказ: отказ — бумага, на которую можно пожаловаться, и у отказа есть автор. У пустой строки автора нет. Никто в звене не говорит «нет», никто не говорит «да», и рапорт не идёт дальше — он просто лежит, как лежат в этом городе все вещи, которые никому не выгодно двигать.

Командир объясняет это себе ведомственной ленью. Объяснение удобное, и другого у него нет.

Его версия — единственная, до которой можно додуматься из его кресла: рыжая проверяет площадку, потому что так учили. Где учили — вопрос второй, но учили хорошо, по-армейски, и это ещё одно доказательство, что за Триадой стоит кто-то с уставом.

Настоящая причина к уставу отношения не имеет. У машины, зависшей над крышей, низкий ровный гул, и Фортуна не может находиться внутри этого звука дольше, чем нужно, чтобы дойти до края.

Она никогда об этом не говорила. Сёстры считают, что это кураж.

В тех же сводках есть ещё бумага — про ту же рыжую и совсем про другое.

NCPD, участок Уотсон. Расшифровка нагрудной камеры, патруль 9-12. 27.06.2077, 01:52.

(шум, голос напарника: «не лезь, это не наше»)
— Диспетчер, на Шестой работа. Не банда. Трое.
(пауза, 40 секунд)
— Диспетчер… рыжая зашла в дом. Не в дверь. Через стену.
(пауза)
— Всё, тихо. Не стреляют. Она сидит на земле у стены и не двигается. Вообще.
— Рядом села вторая. Держит за плечо и считает вслух. Просто считает. Раз, два, три…
— Досчитала до ста. Рыжая встала. Уходят к борту.
— Пиши: групповая драка, зачинщики скрылись.

(на полях, другим почерком: «у наёмников теперь свои протоколы. Похоже, от боевой химии отходят».)

Патрульный объяснил увиденное так, как объясняет это полицейский: химия, отходняк, у военных свои ритуалы. Он не знает двух вещей. Что после таких минут у рыжей выпадает от сорока минут до девяти часов и она просыпается там, где её положили. И что счёт — не протокол: счёт единственное, что её оттуда вытаскивает, потому что когда-то так считал кто-то другой, и вот об этом она не говорит.

4. Три сорок одна

У пиратской станции есть слушатели, а у слушателей — доска. Старая, наполовину мёртвая; живут на ней человек сорок: ночные смены, водители, охрана и один параноик с хорошим приёмником.

Доска «ЧАСТОТЫ», ветка «03:41 — кто-нибудь ещё это слышит?». Выдержки за 2076–2077.

сова_7: Каждую ночь в 03:41 на несущей идёт шум. Не музыка, не голос. Ровно сорок шесть секунд.
Замерял восемь раз: сорок шесть и ноль.

paleface: У тебя приёмник дрянь. Это переключение ретранслятора.

сова_7: Переключение длится полсекунды и каждый раз разное.

Куница: Всё проще. Место под рекламу, которое никто не купил. Дырка в сетке, забивают шумом.

paleface: Сорок шесть секунд под рекламу? Кто покупает сорок шесть?

Куница: Значит, тест передатчика.

сова_7: Каждую ночь два года подряд? В одну и ту же минуту?

[сорок один пост пропущен]

ТРИ_СОРОК_ОДИН: Прогнал через растяжку. Внутри шума есть слой. Женский голос, очень медленный.
Он считает. Раз, два, три, дальше каша. Но это счёт, я на спор.

paleface: Конечно считает. А ещё там задом наперёд «дьявол зовёт». Иди спать.

сова_7: Я слушал файл три раза, и мне было неприятно. Почему — не знаю.

Куница: Потому что три часа ночи, вот почему.

Ветка умерла бы, как умирают такие ветки, — если бы не одна ночь.

сова_7, 09.03.2077, 04:22:
Сегодня блок прошёл дважды. В 03:41, как всегда, сорок шесть и ноль. И ещё раз, в 04:00, те же сорок шесть. Два года ни разу не было второго раза.

ТРИ_СОРОК_ОДИН: Она переспросила.

paleface: Кто «она»? Сама себя?

ТРИ_СОРОК_ОДИН: Не знаю. Похоже, кто-то ответил и она повторила.

Куница: Ага, из космоса. Ребят, закройте ветку, вы уже смешные.

Ветку не закрыли, но и не продолжили: на форуме, где живут сорок человек, побеждает тот, кто последним пошутил.

А в эфире есть странность, которую заметили все и не заметил никто: ведущая — женщина, способная двадцать минут говорить про перекрытие на Республиканской, — никогда не комментирует ночной блок. Ни разу за два года. Слушатели объясняют это правильно: у всех есть дела, в которые слушателя не пускают.

5. «Она опять считала перед припевом»

Фанат по прозвищу Пип стоит у сцены с 2075 года и ведёт таблицу, потому что ему так спокойнее: тринадцать концертов, порядок песен, качество звука и отдельная графа, которую он завёл сам и назвал «отсчёт».

Пост на фанатской доске, 02.07.2077. «Отсчёт: сводка за два года».

Я не сумасшедший, я просто записываю.

Двенадцать концертов из тринадцати перед одной из песен Н. делает паузу и считает в микрофон.
Тихо, ровно, не в ритм. Обычно до восьми-девяти, потом вступает бас и её не слышно.

Думал — отсчёт для группы. Нет: он не ложится на темп, а темп у них и так держат барабаны.
Думал — фишка. Но фишку делают одинаково, а тут длина разная: где-то до шести, где-то до пятнадцати. И она считает не всегда одну и ту же песню.

Сверил по датам. 04.02 в Пёсьем городе — перед первой, ещё до того, как поздоровалась с залом; в тот вечер у входа была драка. 11.06 в Арройо — дважды за вечер; в тот вечер после второй песни на четыре минуты вырубило свет.

Не знаю, что это значит. Похоже, она считает, когда ей не нравится зал.

«улитка_мелкая»: Пип, на второй дорожке с 11.06 на служебном канале кто-то тоже считает.
Не она. Другой голос и другие цифры.

Пип: Звукарь проверяет линию.

улитка_мелкая: Звукарь у них странный. Подошёл я раз в перерыве к пульту спросить про запись — там сидит кто-то в капюшоне и вслух говорит числа. Сорок. Сорок два. Сорок один. Я решил — задержка, у них цифровой тракт.

Пип: Ну вот видишь. Задержка и есть.

комментарий, ник «БОЛЬШАЯ_РЫЖАЯ_ЛУЧШЕ_ВСЕХ»: а гитаристка тоже считает, я стоял первый ряд 11.06. губами. без микрофона. я думал она текст вспоминает

Три голоса, одно и то же действие — и каждый объяснил его своим ремеслом: отсчёт для группы, проверка линии, вспоминает текст.

А было так: четыре минуты темноты в зале на шестьсот человек — и три женщины на трёх разных точках, которые в темноте начали считать, не сговариваясь и не слыша друг друга. Свет дали, концерт доиграли, публика решила, что это было круто.

6. Женщина, которая не хочет железа

Нова дала за всю жизнь одно интервью. Музыкальному обозревателю, который два месяца выпрашивал и получил сорок минут в пустом клубе, при условии, что диктофон стоит на столе и его видно.

Расшифровка. «Сорок минут», выпуск 31. Октябрь 2076. Сокращено.

— Начнём с простого. Откуда вы?
— Из Найт-Сити.

— А точнее?
— Точнее — из Найт-Сити.

— Где вы учились петь?
— В эфире. Была частота и не было пластинок. Приходилось чем-то заполнять.

— Наш технический редактор посмотрел записи с концертов и утверждает, что у вас подозрительно мало имплантов для человека вашего рода занятий.
— У вашего технического редактора хорошее зрение.

— Это осознанно?
— Да.

— Почему? Люди в вашей профессии ставят всё, что могут себе позволить.
— Люди в моей профессии и заканчивают одинаково. Я предпочитаю заканчивать по-своему.

— То есть вас можно отследить по железу?
— Пусть будет так.

— Это «да»?
— Это «пусть будет так».

— Пятеро слушателей спрашивают одно и то же: правда ли, что у вас есть сёстры?
— У меня есть две женщины, ради которых я встаю. Называйте как хотите.

— А родители?
— Следующий вопрос.

— Люди хотят знать, откуда берутся такие, как вы.
— Оттуда же, откуда все. Просто мне не повезло дважды, а вам, наверное, один раз.

— Первое воспоминание. С чего начинается ваша память?
— (пауза, восемь секунд) У вас сколько ещё вопросов?

— Шесть.
— Задайте другие шесть.

Обозреватель написал на полях расшифровки — для себя, в эфир эта строчка не пошла:

«Сорок минут, сорок вопросов. Она ответила на все. Я перечитал и не нашёл ни одного факта: ни города, ни года, ни имени. Самое раннее, что она назвала, — семьдесят первый, и то мельком, про какой-то бар. Раньше ни слова. Как будто её включили в семьдесят первом.»

Цепляться он не стал: написал, что «у героини сильный образ и она его держит», — и был совершенно прав. А на доске фанатов в это же время шёл свой разговор.

Ветка «сколько на ней хрома?», выдержки.

— Считал по чужим записям, последняя с 04.02. Клипа у них нет ни одного, так что считаем по тому, что есть. Оптика (и то не факт), шейный порт. Всё. Ни рук, ни ног, ни лица.

— Может, прячет?

— Мантисы не спрячешь, их видно по плечам. У неё нормальные плечи.

— Я слышал, она раньше с клинками ходила. В песне же есть.

— В песне много чего есть.

— Господа, вы не там ищете. Станция, борт, группа — всё бабло туда. Она просто нищая. Плюс мода: у молодых сейчас модно быть «чистым», я человек, а не тостер.

— Ага, «я человек». С таким-то сандевистаном.

— Ребят, а самое простое вам в голову не приходило? Что ей нельзя больше.

Последний пост не собрал ни одного ответа. Его автор заходил на доску ещё дважды и больше в этой ветке не писал.

А в июле у той же публики появился новый повод для спора.

Ветка «что это было в эфире 14 июля?».

сова_7: Вечерний блок открылся секунд на двадцать раньше сетки, и в эфир ушло вот это.
Записал дословно:
«Сегодня четырнадцатое. Проснулась в одиннадцать. Помню утро. Помню, что ела. Помню разговор с Ф. Сорок минут после трёх не помню».
Дальше щелчок, музыка, и она здоровается как ни в чём не бывало.

Куница: Перформанс. У них вся группа про это.

paleface: Или наговаривала себе заготовку к тексту, а тумблер стоял не в ту сторону.

сова_7: Голос был не эфирный. Совсем без интонации. Как будто человек читает список.

Куница: Потому и заготовка. В эфир она так не говорит.

Это не заготовка. Она наговаривает такой список каждый вечер, ровно, без интонации, не для слушателей и не для сестёр: проснулась, ела, говорила, помню, помню, не помню.

Учёт прожитого дня ведут, когда не уверены, что прожили его весь.

6А. Разбор

В чарт Триаду не поставишь: чарт считает проданное, а у них не продаётся ничего. Записи лежат в открытом архиве и раздаются даром, билет — двадцать эдди в банку у ворот, маска — двести двадцать, и на этом всё. По той же причине им нельзя дать и премию: награду вручают кому-то, а вручать некому — ни фамилии, ни счёта, ни человека, который выйдет и скажет спасибо. Город обошёлся своими силами: дважды за год на ночном голосовании у фургонов пиратского радио слушатели выбрали лучшей песней вещь Триады, а поскольку приз — подписанная пластинка, подписывали её сами голосовавшие. Одна такая висит в баре в Арройо. Это единственная награда группы за три года: пластинка, подписанная не тем.

А рецензия — бесплатна. Разрешения на разбор не спрашивают, потому что спрашивать не у кого, а материал лежит на виду. В июле, через месяц после того, как по городу разошёлся «Путь домой», музыкальный журнал напечатал полторы страницы под заголовком, который потом повторяли полгода: «Группа, у которой нечего купить».

Разбор был сделан по фанатским записям — других нет — и сделан человеком, который знает своё дело. Песни он похвалил: голос назвал единственным честным звуком сезона, тексты — написанными кем-то, кто не сочиняет. А потом взялся за то, как это звучит.

«…Мастер сделан в гараже, и я говорю это не в похвалу. Низ рыхлый, середина забита, барабаны звучат так, будто их писали в одной комнате с генератором, — а судя по всему, так и было. Кто-то очень неглупый делает очень плохой звук и, похоже, этим доволен. Пусть кто-нибудь объяснит ему, что нищета — не жанр.»

«Ему» — потому что за пультом, по мнению обозревателя, сидел мужчина. В этом он ошибся один раз. Во всём остальном он ошибся ровно наполовину, и вторую половину ему не объяснит никто и никогда: мастер действительно делают в кузове машины, и глухая середина в нём — не от неумения, а оттого, что в каждом треке лежит ещё кое-что, кроме музыки, и этому кое-чему нужно место.

Дальше было так, и это рассказывает тот, кто в тот вечер сидел за тем же столом.

Номер прочитали все трое. Нова прочитала вслух, за едой, с выражением, и смеялась — особенно на «нищета не жанр». Рыжая смеялась вместе с ней. Третья доела молча и ушла к пульту.

Через неделю рыжая сказала, что барабаны на новой вещи стали громче. Ей ответили, что показалось.

Нова догадалась примерно через месяц. Она ничего не сказала — просто с тех пор ни разу не прочитала вслух ни одной рецензии, ни плохой, ни хорошей. К этому разговору в семье не возвращались.

Отвечать журналу никто не стал. У них вообще не отвечают — и это отдельная история, про которую в редакциях города знают лучше, чем про сам ансамбль.

Приглашений было девять. Сюжет на новостном канале — «покажем со спины, лицо не обязательно». Ночное ток-шоу, дважды, во второй раз с гонораром вперёд и обещанием, что гость сам выберет, о чём не говорить. Передача про импланты, где Нову хотели разобрать: сколько на ней железа и почему так мало. Реалити с одной сменой на борту. Главная сцена города — вечер, лучший звук в Найт-Сити, деньги. Элитный клуб с закрытой вечеринкой «только для своих». И ещё одно, про которое лучше не писать вовсе: тот, кто звал, отказов не принимает, и закрыли это не ответом, а тем, что больше туда не ездили.

Ответа не было ни на одно из восьми. Не отказ, не «спасибо, в другой раз» — молчание. Потому что любой ответ — это время, адрес и человек, который его передал.

Единственный раз, когда ответили, — пиратке с юга, позвавшей на час в эфир. Ответ передали устно, через чужих, одной строкой: «Мы не даём интервью. Мы слушаем». В эфир это не пошло.

Из всего этого получилось следствие, которого, кажется, никто не планировал, и оно видно в любом газетном абзаце про Триаду.

Тексту нужны герой и цитата. Цитаты есть только у одной: она говорит в эфир каждый вечер, и её слова можно брать даром. У рыжей публичных слов нет ни одной — со сцены она за четыре года не сказала в микрофон ничего. У третьей нет ни слов, ни снимка. И город потихоньку разучился писать про них во множественном числе.

В заметках — «Нова и её группа». В подписи к рисованной обложке, где три фигуры в полный рост, — «Нова (в центре)». В сюжете про концерт на Набережной — «незаконный концерт певицы, известной как Нова». И только в полицейском протоколе стоит «организаторы», без числа: это единственное место, где город честен, и то по недосмотру.

Рыжая прочитала про «двух девушек, которые с ней играют», в июне. Три дня она была особенно весела.

А про ту, что сидит за пультом, в этом городе не написали ни одной строки. Кроме полутора страниц в июле, где её назвали «он».

7. Кровь

Про третью в городе не знают почти ничего, и это само по себе достижение: её видят на каждом концерте — и не имеют ни снимка, ни голоса в эфире, ни описания, которому можно верить. Кроме одной фразы, которую кто-то однажды про неё сказал и которая с тех пор кочует по городу: «спокойная и почти безобидная».

Зато у неё есть клиенты. А у клиентов бывает привычка вести заметки.

Чип. Личные записи, курьер, вызов от 03.05.2077, район Уотсон.

Первый раз вызывал борт. Дорого, но живой.

Их трое. Рыжая — стена, не разговаривает, только командует. Светлая говорит так, что ты делаешь сказанное раньше, чем понял.

Третья почти всё время сидела с коробкой на коленях и с ней работала. Ни разу не встала.
Я думал, она младшая на подхвате.

Под конец обернулся — а у неё из носа идёт кровь. Не капнуло, а течёт. Она не вытирала, держала салфетку у подбородка, чтобы не на технику, и ровным голосом продолжала говорить в канал.

Спросил, всё ли нормально. Сказала: «В пределах». Потом: «Не смотрите, это невежливо». И засмеялась.

Ещё через минуту она сказала кому-то «не сейчас». В борту было четверо: три они и я. Решил, что у неё связь, и подумал, что напарник у неё, наверное, тяжёлый.

Решил он разумно: у людей, которые работают из сети, всегда кто-то есть на канале.

Вторая бумага ещё скучнее.

Заявка на расходники. Клуб «46», Пасифика. Уборщица утренней смены.

Салфетки бумажные — двойная норма, подсобка за пультом. Средство для холодных поверхностей — туда же.

(приписка от руки) Хозяину: девочка, которая сидит за пультом, болеет. Я не лезу, но салфетки у неё уходят пачками и всё в подсобке в пятнах. Может, ей врача. Она хорошая.

Уборщица объяснила себе всё по-доброму: девочка болеет. Ей не узнать, что за пультом сидит человек, который раз в квартал подходит к тому месту, где чужое становится своим, задерживается там на три-четыре секунды и уходит, — а кровь идёт потом.

И уж совсем никак ей не узнать про тетрадь: бумажную, в кармане куртки, единственную вещь, которую эта женщина не держит в сети. Три графы — дата, длительность, чем кончилось. За два с половиной года сорок одна строка, почти все короткие: «2 с — норма», «3 с — норма», «4 с — шумно».

Две выбиваются.

18 XI 2076 — 9 с — (запись размазана, поверх другим нажимом:) не повторять

14 II 2077 — 0 — тишина

Что означает ноль, не знает никто — включая тех двоих, кто ближе к ней всех на свете. Им она показала тетрадь один раз, издалека, и сказала, что это журнал профилактики деки.

Это чистая правда. Она никогда не врёт прямым текстом — она выбирает, какую именно правду сказать, и в этом смысле она самый опасный человек в этой книге.

8. Бумаги, которые не сходятся

Страховщикам платят за то, чтобы они не верили на слово. Поэтому у них самые честные документы в городе и самые скучные.

«Меркурий-Юг», отдел урегулирования. Заключение по групповому обращению №7712-А.
Оценщик Э. Насименто. Декабрь 2076.

Обстоятельства. В ночь на 18 ноября 2076 года в жилом квартале Арройо зафиксирована просадка питания и падение канала длительностью четыре секунды. Обращения подали три абонента: прачечная (выведены платы двух машин), точка быстрого питания (сорван холодильный цикл, товара на 1 180 €⁠$), частный владелец диагностической стойки (сгорел блок).

Проверка. Подстанция сектора работала штатно, аварийных записей нет. По данным сетевого оператора, точка наибольшего провала находится не в коммерческом контуре, а в жилом доме №9 по Санта-Ана: седьмой этаж, абонент — физическое лицо, тариф бытовой.

Существенно: от этого абонента обращения не поступало, хотя по характеру провала оборудование там должно было пострадать сильнее всего. Выезд по адресу: дверь не открыли. По словам соседей, квартиру снимает молодая женщина, тихая, часто отсутствует, жалоб нет.

Вывод. Причина не установлена. Рекомендую закрыть по статье «внешнее воздействие неустановленного характера», выплату произвести в полном объёме.

(приписка вышестоящего, от руки) Э., не тяни. Таких «неустановленных» у нас четыре в месяц.
Город старый.

Четыре в месяц — правда. И всё же: абонент, у которого сгорело сильнее всех, заявления не подал. Так делают по двум причинам: деньги не нужны — или не хочется, чтобы приезжал оценщик.

Второй документ той же породы.

«Меркурий-Юг», андеррайтинг. Служебная записка. Л. Кройц. Июль 2077.

По полису «Кобальт-Лайн Медикал Транзит» (частный санитарно-эвакуационный перевозчик, Северная Калифорния, один борт, два сотрудника).

Профиль риска. За апрель–июнь страхователь выполнил, по диспетчерским журналам, семьдесят четыре вылета — для оператора с одним бортом и двумя сотрудниками это втрое выше отраслевой нормы. И за тот же период не заявил ни одного случая: ни повреждения борта, ни происшествия с пациентом, ни спора с принимающей стороной.

Объяснений три: исключительная аккуратность; вылеты вхолостую, для отчётности; страхователь улаживает случаи, не обращаясь к нам. Третье вероятнее и неприятнее.

Предлагаю запросить пояснения либо поднять тариф.

(резолюция, другой рукой) Не трогать. Оплачено вперёд за два года, без торга, одним платежом.
Такие клиенты не растут на деревьях.

Вот и всё, что нужно знать о том, как в этом городе перестают задавать вопросы. Не угрозы и не взятка. Оплачено вперёд, одним платежом, — и человек, который час назад видел в бумагах чёрную дыру, ставит резолюцию и идёт обедать.

9. Кто-то платит

В мае 2077-го с десятка досок разом сняли закрытое предложение, висевшее с прошлой весны. Предложение было неприятное: три женщины, только все три сразу, за одну не платят.

Переписка двух посредников. Служебный канал, выдержка. 19.05.2077.

АСЕВЕДО: Гримстад, у тебя лот на трёх ещё жив?

ГРИМСТАД: Снят.

АСЕВЕДО: Выполнен?

ГРИМСТАД: Нет. Снят. Заказчик молчит с зимы, деньги пришли не от него. С чужого счёта, с надбавкой «за беспокойство» и одной строкой: закрыть тему.

АСЕВЕДО: Сколько надбавка?

ГРИМСТАД: Больше, чем стоял сам лот.

АСЕВЕДО: …То есть тебе заплатили больше, чем ты получил бы за работу, — чтобы работы не было.
И ты не спросил кто.

ГРИМСТАД: Ким. Мне тридцать девять лет. Я хочу сорок.

Есть и другой человек, решивший однажды, что знает достаточно. Осенью 2076-го частный эвакуатор из порта нашёл в логах координаты, которые, как ему показалось, стоят денег, и попробовал их продать.

Его не убили и не били. С ним вообще ничего не сделали — в том смысле, в каком это слово понимают в Найт-Сити.

Разговор в порту. Записал бригадир смены, для себя.

У меня в бригаде работает мужик, которого я вписываю в табель от руки. Так его и зовут — Табель.
Он не в розыске и не нелегал. Просто его нет: ни счёта, ни страховки, ни медкарты, ни школы, ни штрафов. Пробили трижды, с трёх терминалов. Пусто.

Спросил однажды, что случилось. Сказал: «Меня выключили. Одиннадцать минут. Я сидел и смотрел, как из меня уходит имя». И больше ни слова.

И третья бумага, из другого угла. Нетраннер средней руки оставил на открытой доске пост, который никто не воспринял всерьёз.

Ветка «спросите профессионала», 14.04.2077.

Меня сегодня поправили. Я объяснял человеку, почему к Заслону не подходят, и сказал стандартное: там ИЦЕ, который умнее тебя.

Мне ответили: «Там не ИЦЕ». Коротко, без объяснений, и дальше пошёл обычный разговор про заявку.

Я семь лет в ремесле. Я знаю четверых, кто рискнул бы про это заговорить, и трое из них в земле.
А она сказала это так, как говорят «в среду дождь».

ответ: и кто она

автор: Не знаю. Голоса нет, снимка нет, имени нет. Есть буква.

10. Четырнадцать страниц Ирмы Ковач

Ирма Ковач — внештатница. Продавала городскому каналу и паре сетевых изданий, жила бедно, работала въедливо. Весной 2077-го она взяла тему, которая казалась лёгкой: три женщины и борт, человеческая история, две недели работы, хорошие деньги.

Блокнот она не выбросила — четырнадцать исписанных страниц.

Стр. 3. Записи актов по всем трём: «сведений не обнаружено», три раза. Это ещё нормально, в городе у половины людей нет бумаг. Ненормально, что у них нет ничего: ни школы, ни диспансеризации, ни первого контракта, ни штрафа за переход в неположенном месте. Человек, проживший в Найт-Сити двадцать лет, оставляет след, даже если очень старается. Эти трое как будто зашли в город взрослыми.

Стр. 6. Спросила про детство — не у них, у знакомых.
— Про рыжую: «Она из кочевых, у них там всё сложно, не лезь».
— Про светлую: «Сирота, война какая-то корпоративная, она про это не говорит».
— Про третью никто ничего не сказал: её никто в глаза не видел.
Три ответа, три легенды. Так и бывает.

Стр. 8. Плохо вот что. Я зашла не с прошлого, а с годов: не «где ты росла», а «где ты была в таком-то году». И поймала одинаковую реакцию.

Рыжая: смеётся, хлопает по плечу, переводит на другое. Громко, весело, мимо.
Светлая: отвечает вопросом — и через минуту ты уже рассказываешь про себя.
Третья: пишет «в пределах» и начинает объяснять что-то техническое, чего я не понимаю.

Три разные женщины. Три разные манеры. Одна и та же стена.

И стоит она у всех троих в одном и том же месте.

Стр. 9. Проверила по датам. Разговорчивы с разных лет: одна — примерно с шестьдесят девятого, вторая — с семьдесят первого, третья — с семьдесят третьего. Раньше ничего. Если считать назад до общей точки, получается начало шестидесятых. У всех трёх.

Стр. 11. Вызов с закрытого номера — встал поверх зрения сам, я на него не отвечала. Я ждала угроз. Угроз не было: мужской голос, вежливый, без нажима, сказал одну фразу и сбросил.

«Что бы ты ни сказала — ничего не изменится».

Мне от неё холодно, и я поняла почему. Угрожают тому, кто может навредить. А мне не угрожали.
Мне объяснили.

Стр. 13. Мне вернули деньги. За материал, которого я не сдавала. Перевод от издания, с которым у меня по этой теме не было договора; в назначении: «аванс, возврат по взаимному согласию». Позвонила редактору — он не понял, о чём я. Он ничего не переводил.

Стр. 14. Закрываю тему. Записываю, к чему пришла, чтобы через год посмотреть, дура я была или нет.

Их собрали. Троих под одну задачу: одна ломает, одна убивает, одна думает. Такие тройки не складываются в баре — такие тройки комплектуют.

Прошлого у них нет, потому что его им закрыли. Борт, коридор, лицензия, станция, полгорода в слушателях — а денег, судя по тому, как они живут, нет. Значит, за всё это платит другой.

И третье: когда я подошла близко, мне не сломали руки. Мне закрыли тему так, как закрывают её люди с бухгалтерией, а не с битой.

Вывод: три женщины, которые считают себя свободными, на самом деле чьи-то. Их сделали, вооружили, спрятали и пустили работать, а они до сих пор думают, что живут сами.

Я думала, что ищу трёх сирот. Я нашла трёх женщин, за которых кто-то платит.
Сироты не бывают такими дорогими.

Блокнот кончается на этой строке. Дальше — три чистых страницы и список покупок.

Она ошиблась. Но ошиблась красиво, логично и почти в точку — а это худший вид ошибки, потому что от него не отделаешься.

11. Тетрадь на Урмленд-стрит

Женщина, которая держит лавку с благовониями, ведёт тетрадь — не дневник, а рабочие записи: кто приходил, что просил, что выпало. Она называет это «чтобы руки помнили».

Она знает двоих из трёх и не знает, что они связаны.

Зима 2074.
Приходила девочка, лет семнадцать. Упала у прилавка. Оставила у себя, потому что куда её.
Девять дней.

На пятый разложила. Вышли Башня и Колесо Фортуны. Она засмеялась — первый раз за всё время, что лежала, — и сказала: «Как удачно». Не поняла, чему тут смеяться: Башня — это когда рушится то, что казалось надёжным.

Вик вынул у неё из-под ключицы штуку, положил на салфетку и сказал: такие ставят собакам, чтобы не терялись. Она ушла ночью, а штуку оставила и написала два слова: «не выбрасывай». Лежит у меня в жестянке из-под чая.

Не понимаю, зачем человеку хранить свой поводок. Спрошу, если увижу.

Не спросила: девочка с тех пор только пишет, коротко и без подписи.

Осень 2075.
Стала ходить Фрэн. Охрана, ночные смены, здоровая, рыжая, руки в наколках, добрая, громкая.
Покупает свечи и правда их жжёт — приходит за новыми. Два раза в год просит расклад и каждый раз заранее говорит, что не верит. Ну и хорошо, я тоже не верю, что карты предсказывают.

Странность одна. Когда тасует — шевелит губами. Думала, молится. Прислушалась — считает. Ровно, медленно, доходит примерно до тридцати и отдаёт колоду. Спросила зачем. «Привычка, с дороги».

Май 2077.
Раскладывала на девочку, которую привёз Вик. Ту, у которой в голове чужое и мало времени.

Вышли Башня и Колесо Фортуны.

Я сидела и смотрела на них минут пять. Я не верю, что карты говорят про будущее. Я верю, что они показывают, на кого смотреть.

Три года назад у меня был тот же расклад на одну мою знакомую.

Написала знакомой семь слов: есть девочка, у неё мало времени, помоги.

Имени той знакомой она вслух не произнесла ни разу — ни при своём мужчине, ни при враче, ни при девочке, которой мало времени. Когда надо сказать, говорит «одна моя знакомая».

И она до сих пор не связала рыжую Фрэн, которая считает над колодой, с тихой девочкой, у которой под ключицей был собачий маячок. Ей это просто не приходит в голову: они не похожи — разные голоса, разные руки, разные глаза.

Общее у них одно, и его нельзя увидеть на лице.

12. Одна ночь, три памяти

Последняя стопка — самая странная. Три человека в трёх разных местах записали три фразы; каждая сказана мимоходом, ни одна не объяснена и ни одна не подходит к двум другим.

Первое. Кочевая стоянка, Бесплодные земли, ночь у огня. Записал молодой механик.

Она сидела, пила и вдруг говорит — не мне, в огонь:
«Двое были без масок. Семь секунд. Я их до сих пор нарисую».
Я спросил: кого. Она посмотрела на меня так, будто я её разбудил, и сказала: «Спи, Векс».
Я не Векс.

Второе. Эфир DJ Nova FM, ночной блок, без объявления. Запись сохранил слушатель.

(музыка уходит)
— Одна рука. Хромированная, матовая, разъём у локтя. Запах — горячий металл и озон.
Я не слышала ничего. Совсем ничего.
(пауза, одиннадцать секунд)
— Дальше песня.

Третье. Клиент, чат заявки, 2077.

Клиент: почему у тебя всегда фоном что-то бубнит? выключи, я не слышу
Г.: Не выключу.
Клиент: почему?
Г.: Потому что в тишине я слышу красную лампу и гул. Это долго объяснять, а у нас минута стоит шестьдесят.
Клиент: ты сейчас пошутила?
Г.: Конечно.

Двое без масок. Одна хромированная рука. Красная лампа и гул.

По отдельности каждый обрывок объясняется легко: старая заказная работа, кураж в эфире, шутка нетраннера. У людей такой профессии всегда есть за спиной что-то, о чём говорят обрывками.

А положишь рядом — и видно неприятное. Это не три разные вещи. Это одна вещь, и она не совпадает ни в одной детали.

Так бывает, когда трое врут.

И ещё так бывает, когда трое говорят правду, а было им тогда тринадцать, девять и семь.

13. Догадка

Теперь сложите.

Три женщины с нагрузкой, от которой люди сходят с ума или умирают, — и ни одного признака ни того, ни другого. Врач, который тридцать лет не задаёт вопросов, впервые записывает свой вопрос на бумаге. Женщина, которой по работе положено быть на две трети из железа, от железа отказывается. Рыжая, которая выходит из машины раньше, чем открывается дверь, и которую со дна вытаскивают счётом. Третья, которую два часа кряду видят полторы тысячи человек и у которой при этом нет ни снимка, ни голоса на записи, — зато есть тетрадь, где против одной строки написано «не повторять», а против другой стоит ноль.

Все три считают вслух, когда им плохо. Все три ставят стену на одних и тех же годах — разными руками, но в одном и том же месте.

И поверх всего — деньги, которые приходят не оттуда. Оплачено вперёд за два года, одним платежом. Лот снят, и надбавка больше самого лота. У человека забирают имя и не забирают жизнь. Журналистке не ломают руки — журналистке возвращают аванс, которого она не брала.

Складывается версия, и она красивая.

Их собрали. Кто-то, у кого есть бухгалтерия, уставы, тяжёлое вооружение и допуск к вещам, которых не бывает в свободной продаже, подобрал троих — таран, клинок и голову, — вылечил, вооружил, стёр им прошлое и выпустил в город под легендой про сестёр и клятву в крови. Они летают, поют, берут по пятьсот за вылет и думают, что живут сами. За них платят. Их берегут. Их не ищут, потому что искать своё имущество не надо — надо просто знать, где оно стоит.

Версия объясняет всё: железо, деньги, коридор, тишину вокруг них, вежливый голос с закрытого номера и то, почему у трёх взрослых женщин нет школьных записей. К ней независимо друг от друга пришли пятеро неглупых людей — журналистка, командир звена, андеррайтер, посредник, который хочет дожить до сорока, и ночной рипер, у которого клиентка не берёт второй контур охлаждения.

И держится она на одном допущении: что за этими тремя кто-то стоит.

Держитесь за неё ещё немного. Дальше пойдут чужие бумаги — настоящие, с графами, с номерами и с пометками на полях.

И первое, чего вы в них не найдёте, — хозяина.